?

Log in

No account? Create an account

Песни · странствующего · подмастерья

Свежие записи · Архив · Друзья · Личная информация

* * *

Если бы я была флейтисткой, мне бы хотелось сыграть Мелодию Глюка из оперы «Орфей». Я бы вложила всю душу, всё сердце в эту печальную песню, повествующую о расставании певца со своей любимой.
Если бы я была гобоисткой, то мне бы хотелось исполнить знаменитое «соло гобоя» в первой части 5й симфонии Бетховена. В музыкальной  ткани, тотально контролируемой "мотивом судьбы", я была бы единственной, кто смог бы подать свой голос против него,  и моя гибкая речитативная фраза прозвучала бы глубоким укором этому жёсткому навязчивому ритму.
Если бы я была скрипачкой, то с каким удовольствием я бы играла солирующую партию в «Шехеразаде» Римского-Корсакова, как плела бы, словно восточный ковер, изысканную мелодию, как вырисовывала бы,  подобно арабской вязи, причудливый ритм, а пассажи бы укутывала в сладостную чувственность восточного танца.
Ну а если бы я была дирижёром, я бы хотела продирижировать «Жар-птицу» Стравинского в авторской редакции 1919 года.


И вот я выхожу на репетицию Нью-Йоркского филармонического оркестра.
Хотя нет,  для Нью-Йоркского филармонического у меня слишком плохое сегодня настроение. Лучше какой-нибудь наш. Условно: очень хороший российский оркестр.
Время - 11 утра. Я подхожу к пульту, даю ауфтакт – и вот мы начинаем творить сказку о злом Кащее, храбром Иване-царевиче и прекрасной Царевне, и – о волшебной Жар-птице.

Сыграли. Ну, в принципе, неплохо. Хорошо даже сыграли. Даже, если честно, очень хорошо – стройно, вместе, по руке. Но мне что-то не нравится. Как-то слишком…обычно, что ли.
Я говорю: «Спасибо.  Спасибо, очень неплохо. Но вы знаете, не хватает…как бы сказать…тайны. Мистики. Сказочности. Ну поработаем немного».
Начинаем.  Играют виолончели и контрабасы в низком регистре. Мрачное состояние, рисующее Кащеево царство.  Мелодия, вьющаяся по кругу – словно ведьмин котёл, в котором она варит своё зелье – на поверхности спокойно, а внутри происходят какие-то страшные и разрушительные процессы. Все инструменты con sordini, за исключением двух контрабасов, которые senza sordini pizzicato. И вот это pizzicato очень важно. Оно даёт такой отзвук этой густой тянущейся линии. В принципе, музыканты делают всё правильно. Но мне недостаточно.
Я говорю: «Два контрабаса pizzicato, пожалуйста».
Контрабасисты смотрят на меня с удивлением – они же и так его играли. Один из них – смелый, наверно – говорит: «Мы и играем». Это мгновенно начинает меня раздражать. Я отвечаю довольно грубо: «Если я обратила на это внимание, значит, наверное, недостаточно вы его играете, как вы думаете?». Играем ещё раз. Pizzicato гулкие, заполняют собою всё пространство – как в пещере Кащея. Класс.

В четвёртом такте вступают тромбоны пианиссимо – терции в низком регистре.  Тромбонисты, вообще, молодцы. Такого мягкого и стройного  звука не часто услышишь. Но разве выражает он то, что хочу сказать я? Слышны ли те  неведомые силы, что поднимаются из недр этого царства мрака? Бегают ли мурашки по коже от экзистенциального холода, который царит в царстве Кащея от начала времён?
Я говорю: «Тромбоны. Можно, пожалуйста, сыграть так, чтобы страшно стало? Это Кащеево царство всё-таки». Повторяем. В принципе, опять хорошо, но вот этого ужаса нету. Я останавливаю. «Понимаете, вы играете хорошо, даже очень хорошо, не придерёшься. Но нет состояния. Образа нет». Рассказываю ещё о Кащеевом царстве. Повторяем. Опять не то. На четвёртый раз один из тромбонов киксует. Вот тебе и "слишком хорошо". Ладно, пока пойдём дальше.

В седьмом такте прекращается это навязчивое движение виолончелей и контрабасов и вступают фаготы с такими странными короткими фразами, даже не фразами, а выкриками какими-то. На чаек похоже.  К ним присоединяются кларнеты in a. Вместе они выкрикивают эти короткие фразочки, перебивают друг друга…реально птичий базар просто. Но! В Кащеевом царстве же нет чаек. Я говорю: «Что вы тут птичий базар устроили?» Музыканты смотрят на меня с удивлением. Я опять про мистику, про Кащея. Играем еще раз. Там у Стравинского очень детально всё прописано – тридцатьвторые под лигой, первая нота с акцентом, вторая стаккато. То есть такие своеобразные барочные sospiratio в Кащеевом царстве. И вот пока они играют, я понимаю, что первая нота этих лиг – недостаточно акцентирована, а вторая – недостаточно стаккато.  Снова останавливаю. «Господа, вы не видите, что ли, что в нотах стоит? Будьте любезны, сыграйте, как написано!» Музыканты стараются.  Но опять не то! Чайки, и всё тут! А мне надо…да я сама не знаю, как описать это что-то такое, чтобы…ух! Начинаю спрашивать отдельно – сначала фаготы, потом кларнеты. И вот слышу – второй кларнет это самое стаккато играет чуть длиннее коллеги. Это, конечно, едва ли слышно, но я-то слышу!  Останавливаю опять. Говорю: «Второй кларнет, пожалуйста».  Там сидит такой молодой человек приятной наружности. И даже этот факт почему-то начинает меня раздражать. Мне нужен Кащей, а не приятные тут кларнетисты! Мой кларнетик играет. Я, конечно же, замечаю, что звук у него очень красивый, и вообще музыкальный мальчик. Но стаккато длинно, что ты будешь делать! Я говорю: «Вы что, нотный текст не понимаете?» Кларнетик смотрит на меня испуганно.  Я, разумеется, могла бы просто ему сказать:  «Пожалуйста, вторая нота стаккато – короче». Но мне же хочется, чтобы он сам понял! «Нет, не так. Ещё раз». Снова длинно. «Вы в ноты можете посмотреть?» Кларнетик смотрит на меня так, как будто ему сейчас нужно сыграть концерт Моцарта перед Бенни Гудменом. Ещё раз. Наконец не выдерживает и говорит:  «Я…не понимаю, что я неправильно играю»

Всё.Бинго.

Мир рушится. Вся моя жизнь, профессия, работа – всё летит к чёрту, потому что непонятно, как можно работать, когда человек стаккато от не-стаккато не отличает.  Я уже почти ору: «Вы что окончили? Заборостроительный институт? Вы не понимаете, что это Стравинский? Если вы его не любите, то хотя бы уважение имейте! Да вы, русские музыканты, вы должны гордиться своей культурой, а не так издеваться над неё!» И прибавляю: «Вы не видите, что там вторая нота стаккато???»
Оркестр притих. Кларнетик глаз поднять боится. Я говорю на subito piano: «Ещё раз, пожалуйста».
Кларнетик играет. И вдруг – о Боже! Это уже не противный выкрик чайки, а – молниеносная вспышка холодного света в темноте? Или – острый клинок, который еле задел твою кожу, но заставил тебя вдруг съёжится от ужаса? Я не верю своим ушам. «Все вместе , пожалуйста».  Коротенькие фразочки звучат то вместе, то врозь, сталкиваются и расходятся… кто и о чём разговаривает так странно в этом жутком месте?
И мы играем дальше. Рассказываем о том, как злой Кащей заточил в своей темнице прекрасную Царевну. Как храбрый Иван-царевич освободил её, и как разрушил он чары Кащеевы, и как насыщенная хроматика, политональность и сложнейшая ритмика сменилась чистой диатоникой, и как снова засияло солнце – яркое, ослепительное си-мажорное солнце, очистившее всю хроматическую скверну.

И в перерыве я иду в свой кабинет,  си-мажор звучит ещё у меня в голове, и думаю: «И чего я так вскипятилась?» Я же так люблю Стравинского. Вспоминаю, как, еще будучи студенткой, дирижировала одну часть из его «Весны священной» и как волновалась… а потом Концерт для фортепиано и духовых играли, Ванька Перепёлкин солировал, в Большом зале консерватории… а потом мои первые гастроли в Америке, а играли Стравинского…а потом сборная России выиграла Чемпинат мира по футболу, а играли Стравинского…

Я успокаиваюсь и думаю: «Хорошо всё-таки, что я музыкант»

(Фото с моей репетиции "Жар-птицы" с Hamburger Symphoniker год назад - играю партию фортепиано)

* * *

У всех, конечно же, есть любимые. Люди, песни, места, ароматы...и у меня есть.  О каждом можно было бы написать тысячи постов в ЖЖ. Но сейчас - о моих особенно любимых, наилюбимых - прелюбимых.
Их одиннадцать.
Вот их имена:
И.С.Бах
Моцарт
Бетховен
Шопен
Брамс
Дебюсси
Равель
Чайковский
Рахманинов
Прокофьев
Шостакович

Вы знаете, я иногда завидую тем, у кого есть любимый композитор. Можно бесконечно изучать его творчество, жизнь, переслушивать записи, покупать ноты...коллекционировать диски. Исполнять. Написать диссертацию. Организовать фестиваль! И получить приз "за пропаганду творчества такого-то" :-) Ну а мне  с моими одиннадцатью что делать??

Я вам скажу - настолько у меня эклектический вкус, что и этих одиннадцать тяжело мне было выбрать. Аж замучилась! Ну, например, нет здесь Генделя. С тяжёлым сердцем пришлось предпочесть ему Баха! А Пёрселл какой классный, ребята! Ну а если ещё в глубь веков его туманной родины - вёрджиналисты-то, это ж такая красота! Пошли дальше. Ну Моцарт, ну Бетховен. А Гайдн? Да у него в поздних сонатах и романтизм, и модернизм не хуже Бетха! С западными романтиками мне проще. Долгие годы сердце моё принадлежало одному, единственному - Шопену. То есть в мой список тогда входило не 11, а 10 имён.  В прошлом году, однако, в моей жизни произошло знаменательное событие - "в число любимых композиторов Лизы Ивановой был принят Иоганнес Брамс, род. 1833 г. в  Вольном
Ганзейском городе Гамбурге, по причине невероятной гениальности названного Брамса" (из новостей). Ещё одна фигура должна быть  упомянута. Это, так сказать, любимый "с особым статусом". Несмотря на то, что, возможно, он не мой любимейший композитор, личность его настолько для меня притягательна, обаяние его так велико, что сопротивляться его мощнейшей харизме просто невозможно: Ференц Лист.
С 20 веком вообще нечестно всё. Не в списке ни Хиндемит, ни Пуленк, ни Барток, ни Стравинский, ни - что особенно как-то жалко - Мессиан. (И это я ещё не говорю о всяких музыкантах неклассических, среди творчества которых тоже полно всяких шедевров!) Я очень хотела включить их, но всё же они не прошли у меня последний тест - тест последних часов.

Заключается он в том, что если бы я узнала, что жить мне осталось пару часов, то какого композитора я бы хотела послушать?  И тут снова моя проблема. ...Одиннадцать за пару часов не переслушаешь! Опять те, у кого есть один-единственный, в выигрыше. Послушал - и помирай спокойно. А мне ещё выбирать!

Я надеюсь, что все те, кто тест не прошли и не вошли в список, не обидятся??? И вас тоже всех очень-очень  люблю! !!

Конечно, я полюбила анализировать свой список с разных сторон. Например :
1. По стилям:
Барокко - 1
Классицизм - 2
Романтизм - 4
Импрессионизм - 2
Модерн - 2
2. По странам
Германия - 3
Австрия - 1
Франция - 2
Польша - 1
Россия - 4 (йо -йо русские выиграли!)

Как и у всех у вас с вашими любимыми, у меня с моими со всеми разные отношения.  Кого-то я люблю играть сама (Шопен). Кого-то не очень (Брамс). Кто-то мне нравится столько, сколько себя помню (Бах). Кто-то совсем недавно вошёл в мою жизнь  (снова Брамс). С кем-то иногда наступает охлаждение. ..но не надолго. А потом снова  любовь вспыхивает огнём!

Что же в них такого классного, в моих любимых?

Все они, конечно, большие умницы. Пахали как лошади. Претерпевали всяческие неурядицы жизненные. Страдали и радовались. В общем, все были людьми обычными...но не очень. Всё-таки не совсем обычными. Шутка ли - такую гениальную музыку писали!

А вот что такое особенное мои любимые умели делать, я покажу на следующем примере. Немного печально будет, ну так не всё коту масленица. Как-то я занималась одной мазуркой Шопена, ор.33 номер 4, си минор. И там так грустно в начале, безысходно, ну прямо хоть вой. Потом ещё одна темка приходит, яркая такая, потом снова первая повторяется, потом ещё раз они звучат, а потом средний эпизод - танец такой, в мажоре, симпатичный, лёгкий, короче, как будто ничего и не было. И мелодия такая незамысловатая, искренняя, тра-ля-ля-ля  тра-ля-ля ... и так  далее. И мелодия эта повторяется, ещё и ещё,  кружится. ..и не вспоминаешь уже об отчаянии и безысходности начала пьесы. И вертится дальше эта незатейливая песенка, и уже с каким-то героизмом даже звучит - вот, мол, какой я! Потом успокаивается немного, но всё кружится, кружится и вдруг ты, вроде даже сам того не осознавая, замечаешь, что затемняется, "огрустняется" эта простая мелодия, даже уже не мелодия, а какая-то часть её, крохотный мотивчик, и уже не так и весело, и никто и не бахвалится больше...а он всё вертится, мотивчик, и вдруг - бац! - да это уже и не танец никакой симпатичный, а снова тема начала, снова боль эта си минорная, безысходная...никуда от неё не убежишь! Никуда не спрячешься!
И вот так сидишь ты, с этой пятиминутной пьесой, и понимаешь, что целая история здесь, целая бездна чувств, мыслей, состояний...галактика целая! И вдруг как-то всё на свете становится неважно, и только этот мотивчик маленький, который, бедный, хочет убежать от этой бездны отчаяния, а всё равно его туда, как магнитом, притягивает - вот он один начинает приобретать  значение. И  всё становится каким-то неважным, и горести, и радости, и жизнь, и смерть, и войны, и победы,  и всё сходится на этой мазурке - и как-то понимаешь ясно, что весь мир наш, с самого своего сотворения, существовал только лишь для того, чтобы родилась из тишины эта мазурка, и пока он существует, она одна будет звучать и вечно будет кружится маленький этот мотивчик, всеми силами не желающий возвращаться в си минор...до самого конца.

Дорогие, ну я думаю... ведь это и есть искусство!

Продолжение следует.

* * *

Дорогие,

и вот следующий текст по риторике. Для выступления мне пришлось речь немного сократить и некоторые места сделать более политкорректными:) Здесь же представляю текст без цензузы.

Итак....


Караваджо «Призвание апостола Матфея»

Каждый раз, когда мне выпадает счастье побывать в Риме, я иду в церковь Сан-Луиджи-деи-Франчези для того, чтобы посмотреть на картину одного из моих любимейших художников Микеланджело Меризи да Караваджо «Призвание апостола Матфея».

Рим, конечно, удивительный город. Только там ты можешь зайти в какую-нибудь церковь – так, случайно, и наткнуться  на работу Караваджо. Или Микеланджело. Или ещё кого-то. Ну как если бы «Троица» Рублёва у нас висела бы в церкви Малого Вознесения напротив консерватории.
А там – просто в церкви висит такой шедевр. Заходят люди, толпятся у Караваджо. Начинается месса, туристов просят уйти. Вход бесплатный. Разве что картина висит в темноте, и чтобы осветить её, нужно в специальную машинку бросить монетку. Тогда загорается свет на какое-то время, и ты можешь её рассмотреть.

И первое, что ты видишь – это, конечно, свет. Не тот свет, которой загорелся от бросания монетки. А свет картины.  Группа людей сидит за столом на фоне невзрачной стены. Непонятно, находятся ли он внутри здания, или снаружи. Если внутри, то свет ещё более удивителен, так как он струится отнюдь не из окна. Источника света мы не видим. Да его и нет.

Вы, конечно, знаете, как в книге Бытия описывается сотворение света? «Да будет свет». Я немного изучала этот вопрос. Богословы говорят, что речь здесь идёт не о свете как физическом явлении, знакомом нам. Ну, включил лампочку – свет. Солнце взошло - свет. Тогда и солнца-то не было, когда появился свет. А лампочки и тем более. Свет первого дня – это такая экзистенциальная сущность. Он просто стал быть.
И такой свет и видим на картине Караваджо. Это не исходящий от чего-то  свет. Это тот самый свет первого дня, который приносит с собой…кто? Правильно. Он.
Потому что Иисус – это и есть Свет мира.

Фигуру Иисуса почти полностью загораживает другой человек, Пётр. Тем не менее, Христос доминирует над ним, и прежде всего – его выразительный жест, указывающий на кого-то: «Ты».
Многие замечают сходство жеста Иисуса со знаменитым изображением рук на фреске «Сотворение Адама»  Микеданджело в том же, истинно вечном, городе, на другом берегу Тибра, в Сикстинской капелле.

«Иисус увидел человека, сидящего у сбора пошлин, по имени Матфея, и гласит ему: следуй за Мною. И он встал и последовал за Ним»

И вот тут начинается самое интересное. Дело в том, что на картине, в общем-то, непонятно, на кого именно указывает Иисус. Кто Матфей? Комментариев самого художника не сохранилось. Мы можем только догадываться.

Пять человек сидят за столом и заняты делом. Обычным, в принципе, делом – считают деньги. И тут появляются двое мужчин, один из которых говорит: «Оставь всё и следуй за Мной».   Какой реакции можно ожидать?
А вы представьте. Вот мы сейчас тут сидим, занимаемся. Вдруг открывается дверь, кто-то входит и говорит: «Брось всё, консерваторию, музыку, риторику; оставь своих родных и следуй за Мной». Легко бы было это сделать?
И вот по тому, как реагируют персонажи картины, мы можем понять их духовное и душевное состояние и в какой-то мере спроецировать это на нас самих.

Молодой человек, уткнувшийся в монеты, даже не поднял голову. Перед ним стоит стоит Сам Бог. Сам Свет. Альфа и Омега. А он смотрит на свои деньги, и даже не замечает его. Он – символ абсолютной душевной пустоты.
Стоящий рядом с ним мужчина в очках, кажется, тоже не замечает Иисуса с Петром. Но мужчина с бородой рядом с ним выразительно указывает на кого-то из них или же на них обоих пальцем: «Ты его зовёшь?» Возможно, что он (или молодой человек с монетами) – и есть призванный Матфей, но пока не знает об этом. Так и мы, наверно, тоже призваны Господом для чего-то, просто не всегда сразу ясно и чётко понимаем Его волю.
Человек с бородой, указывающий на своего товарища, явно не уверен в себе. Может, это на него показывает Иисус. Он же – в силу ли скромности, или неверия – не может понять этого и думает, что призвание обращено к другому.  Он весь в сомнении. Как же часто сомнения одолевают и нас и как же часто нам кажется, что ноша наша нам не по силам и как бы хотелось, чтобы её понёс кто-то другой!
Молодой щёголь справа от него заинтересованно смотрит на Иисуса, но и не похоже, что он спешит за Ним следовать. Он небрежно опёрся рукой на плечо бородатого человека, очевидно старше его, и, скорее всего, ниже по общественному положению; он прекрасно одет, перо украшает изысканную шляпу. У него всё хорошо. Нужно ли оставлять мирские блага для какой-то там жизни вечной? Это мы ещё подумаем.  Да и вообще, кто ты? Посмотрю ещё я на тебя.  А то прямо встал и побежал.
Человек, сидящий на стуле спиной к нам – совсем другой случай. Нам не сильно видно его лицо, но вся его фигура устремлена к Иисусу, к Свету. Застывшее мгновение запечатлел художник, когда этот молодой человек вдруг забыл обо всех делах и в непроизвольном порыве устремился к Нему.  На мой взгляд, этот персонаж картины – наименее вероятный претендент на роль Матфея. Жест Иисуса сказывает куда-то дальше, а не на него (хотя при особенном желании можно рассмотреть это и иначе). Если же я права, то означает это то, что не всегда Господь непосредственно призывает нас к Себе; иногда это наш выбор, веление нашего сердца. Молодой человек последует за Иисусом, даже если и не уготована ему честь стать Его учеником.

Удивительно, с какой эмоциональной силой и с каким проникновением в сюжет написал эту картину Караваджо, человек тяжелой судьбы, неуемный в своих пороках, вздорный, гневливый, убивший человека и вынужденный за это искать убежища на далёкой Мальте, где, кстати, создаёт ещё один свой шедевр, «Усекновение главы Иоанна Предтечи». Я видела и люблю ещё много картин Караваджо и всегда удивляюсь его тонкому психологизму и духовности в передаче евангельских сюжетов.

Знаете, иногда говорят, что можно послушать одну симфонию Малера и понять всего Канта и Гегеля с Шопенгауэром лучше, чем прочитав все их книги. Я, конечно, думаю, что всё-таки Канта с товарищами читать надо; но, продолжая эту мысль, можно сказать: иногда для чистого и открытого к вере сердца не обязательно прочитать множество богословских и философских трактатов и  выполнить все церковные обряды, а просто, в тишине, посмотреть на картины Караваджо. И решить для себя, как в случае с работой «Призвание апостола Матфея»,  кем из персонажей хочешь быть ты.

* * *

Дорогие!
Предлагаю вашему вниманию мою первую речь по предмету "Риторика" в аспирантуре консерватории. Тема речи - "Представляю себя".

"Здравствуйте. Меня зовут Лиза Иванова.
Тема первой речи – «Представляю себя». Моя история началась…с Ивана Поляка.
Итак, давным –давно, в славном городе Лиски Воронежской области (названном так не потому, что там жило много Лизок, таких, как я, а потому,  что город окружают меловые горы – дно древнего океана, на которых не растут трава и деревья – то есть, лысые горы), на одной улице с семьёй моего дедушки по материнской линии  жил Иван Поляк. Благодаря своему стратегически важному местоположению Лиски являются  важной узловой железнодорожной станцией. Практически всё население Лисок трудится или, так или иначе, связано с железной дорогой. День железнодорожника там отмечается как Новый год. В семье моего дедушки было  5 детей, 4 брата и сестра, и трое из них – железнодорожники. Работа на железной дороге сложная, опасная. По этой ли причине, или повинуясь какому-то внутреннему инстинкту, дедушка мой не пожелал вступить на славный путь работника железной дороги и без ломаного гроша уехал учиться в институт в Воронеж, с чего началась его блистательная карьера – сразу после окончания института он стал главным инженером хлебозавода в Воронеже, потом – директором дрожжевого завода там же, а потом – начальником главка (главного управления) дрожжевой промышленности в Министерстве пищевой промышленности в Москве. Работа, как вы понимаете, тоже не из лёгких. Ответственность, ненормированный рабочий день,  ночные вызовы (мама вспоминает, что в детстве она всегда очень боялась, когда папа «лазил в печь», и это не преувеличение!),  выполнение плана… и отпуск 3 недели.  В это же время, пока мой дедушка лазил в печь, его товарищ и сосед Иван Поляк освоил баян, окончил музыкальное училище и пошёл работать в музыкальную школу в Лисках. Работал он несколько дней в неделю, а отпуск имел два с половиной месяца. Посмотрел мой дедушка на всё это, и подумал: «Какая хорошая профессия! Надо отдать Витку (мою маму) в музыкальную школу!»
Вот так в нашу семью вошла музыка.
Я начала заниматься музыкой в 4 года и 10 месяцев в музыкальной школе, где работали мои родители и где они познакомились.  Я до сих пор помню мой первый урок, и это одно из самых ранних моих воспоминаний в жизни. И вы знаете, это удивительно – я практически не помню себя до того момента, как я начала заниматься музыкой.  То есть, можно сказать, моя сознательная жизнь началась вместе с музыкой… О чём-то это говорит!
В 6 лет я уже точно решила стать музыкантом и всегда удивлялась, когда, задавая своим друзьям и одноклассникам  в возрасте, скажем, восьми или девяти лет, вопрос: «Кем ты хочешь стать?», не получала конкретного ответа. Как же так, думала я. Восемь лет, а ты ещё не определился?
Далее всё шло у меня по известному пути – музыкалка, училище, консерватория… после окончания консерватории я поступила в аспирантуру, а также в высшую школу музыки и театра в Гамбурге, где я и проучилась 4 года.
С переездом в Германию совпало начало, если можно так выразиться, моей концертно-гастрольно-конкурсной деятельности, а именно – с многочисленными путешествиями, с ней связанными.   И этот пункт мне хочется особенно раскрыть, потому что путешествия, новые эмоции и впечатления – это моё самое большое хобби, приносящее мне столько счастья, что немногое может с этим сравниться. Страсть к странствиям была у меня в крови с детства. Моей любимейшей книжкой в детстве был атлас «Мир и человек», зачитанный до дыр. Я ещё в дошкольный период отличала Швецию от Швейцарии и Австрию от Австралии. Тянуло меня в дальние страны, тянуло!
Что должен чувствовать человек, у которого сбылась мечта?
Я видела «Сикстинскую Мадонну» Рафаэля в Дрездене и «Тайную вечерю» Леонардо в Милане.  Я каталась на кораблике по каналам Амстердама и ела шоколад на Гран-Пляс в Брюсселе. В Париже в церкви святой Троицы я смотрела на витражи и старалась услышать там музыку Мессиана. Я позволила себе заблудиться, как в лесу, в Саграде Фамилии в Барселоне -  именно этого эффекта, имитации леса, добивался великий Гауди. А совсем другой художественный приём - ровные ряды колон, создающие поистине мистический  эффект этим бесконечным повторением – это, конечно, в Меските в Кордове, самой большой мечети Европы, в центр который, кстати, встроен христианский храм…вот такое единение религий… а пейзаж Андалусии….вот уж где мистицизм! Километры, километры едешь, едешь, и – ни одного человека, и только – красная почва, горы, и точки – оливковые деревья…они везде…неужели в мире столько оливок? И главное, как их собрать? А красная земля…это знаете где? Это – Австралия. Песок там – не белый, какой я видела Узбекистане и как говорит нам название культового фильма. Он – красный. И когда летишь на самолёте, земля под тобой – красная.
Я как ненормальная со всей сумасшедшей толпой бежала по Бродвею с 34й на 38ю улицу на встречу, и – я, москвичка, не думала, что смогу когда-нибудь сказать, что есть такое место, где реально ну очень много народу!!!  Я старалась заглянуть в себя в японском саду камней в Киото. А в Индии под палящим солнцем удивиться другому  камню в одном монастыре, который даже в землетрясение не падает – такой большой камень, лежит на склоне холма и касается земли очень маленькой своей частью, и – держится!  Индусы верят, что, если он упадет, то начнется конец света.
К счастью, он ещё не наступил, но наступает конец моего сообщения, так как я ограничена по времени. Мне бы хотелось ещё много примеров привести вам и рассказать о многих вещах, поразивших меня, но, к сожалению, мне надо заканчивать своё выступление. Спасибо за внимание!" (с)

* * *

Да...
Понадобилось 3 года, чтобы снова вернуться в ЖЖ. За это время произошло всего ещё больше, чем раньше. Я не знаю, кажется, ЖЖ уже совсем непопулярен? Ну а вот я на зло всем возьму и буду здесь писать. Хотя, вообще-то, у меня есть на то причина.
Вы не поверите, но я - опять учусь! Очень смешно, в Гамбурге я сама сижу на экзаменах, говорю свои умные профессиональные мысли, даже буду рецензировать одну дипломную работу, а здесь, в Москве,  я опять хожу на лекции, бегаю от  зачёта к зачёту и пишу,  пишу что-то, пишу какие-то работы, пишу...Мне кажется,  иногда это получается не так плохо, поэтому некоторыми своими письмотворениями мне хочется поделиться с вами.
Вопрос только. Это ещё кто-то читает???
Ту би континуэд.

* * *
* * *
Немного странно... всегда я знала, что у меня есть ЖЖ, но всегда редко здесь появлялась, а вот последнее время совсем забросила. А странно потому, что появился у меня этот блог как подарок себе самой на мое поступление в консерваторию. То есть шесть с половиной лет назад. А вот сейчас я уже не учусь в консерватоии, но снова поступила. И опять пишу ЖЖ. Дежа-вю.

Вот как все изменилось. Начинался этот ЖЖ в моей комнате в нашей с родителями квартире на Водном стадионе, на нашем первом компьютере. А сейчас за окном Гриндельхоф, и у меня нетбук, на котором даже и русской клавиатуры нет. Я давно уже думала вернуться к ЖЖ. Не затем, чтобы загружать интернет мелкими событиями собственной жизни или анекдотами. Нет, думалось мне, вести вот такой вот интернет дневник может помочь мне систематезировать, разбирать, анализировать впечатления, коих у меня много. Я хочу, чтобы его читали другие, но в то же время он - прежде всего для меня самой.

Я придумала такую схему: буду писать здесь раз в месяц. Выбирать какую-нибудь тему, и писать о ней. Осознание, что каждый месяц мне нужно в письменном виду раскрыть какую-то часть своей души, дать такой своеобразный "отчет" будет меня организовывать и делать внимательней к происходящему в моей жизни. Даже сам выбор темы может стать интересным заданием. Посмотрим, как это будет работать.

Я решила, что первая запись такого рода не будет иметь темы. Прежде всего, я хочу рассказать, зачем я это делаю. А все остальное сегодня - поток сознания. Возможно, что в будущем я снова буду делать такие посты в форму "потока сознания". Но, в таком случае, это и будет такая темы - "что в голову придет". А сегодня - просто так.

Я чувствую, что начинаю ещё один этап в своей жизни. Он не кардинально отличается от предыдущего, но, тем не менее, он новый. Сегодня у меня было очень плохое настроение. Может, потому что погода весь день словно приготовлялась к вечерней грозе, что громыхает сейчас над вольным ганзейским городом? Мне не следовало бы расстраиваться. Я ведь счастлива. Пишу это и задумываюсь над своими словами. Счастлива. Осознание этого факта - сама по себе непростая вещь. Так устроены люди, что всегда им что-то надо, всегда к чему-то стремятся. И - слава Богу. Ужасно было бы,, если бы у нас не было желаний, стремлений, мечтаний... Ведь они двигают нас вперед. Но в какой-то момент оглядеться вокруг и понять, что твои мечты исполнились - это очень необычное ощущение. Но это не значит, что я останавливаюсь. Исполнились мои старые мечты, но уже успели появиться новые!

Мне 26 лет. Я музыкант. Я русская. Москвичка, но уже полтора года живу в Германии. Я не замужем. Факты, как орехи, вывалившиеся из пакеты и рассыпавшиеся по полу. А ведь о каждом из них я могла бы долго разглагольствовать. Попробую ещё. Я люблю своих родителей. У меня дома живет кролик. Мои любимые писатели - Гоголь и Достоевский. На прошлой недели я была в Риме. А ещё я была в куче других городов. Я скучаю по Родине. У меня потрясающие друзья. У меня великий учитель.

Последняя фраза - мой статус в Фейсбуке. Я и там пишу редко, но всё же чаще, чем здесь. Хотелось поблагодарить всех, кто помог мне. Без выгоды, порой даже в ущерб своим интересам. Всё-таки как много хороших людей на свете!

Я сейчас недалека от мысли, что я не буду опубликавывать всю эту болтовню. Пока храбрость не оставила меня, бросаю писать и нажимаю "post".
Местонахождение:
Germany, Kabel
* * *
By ANDRAS SCHIFF


THE year 2000 brings -- among other, more obvious events -- the 250th anniversary of the death of Johann Sebastian Bach. As in 1950 and 1985 (the 300th anniversary of his birth), there will be countless tributes and celebrations to honor the father figure of Western music. Today his star shines brighter than ever, and his unique position on Olympus has been universally accepted. Most musicians and music lovers revere him, and those who do not are rightly embarrassed to say so.
In virtually all genres -- whether sacred or secular, vocal or instrumental -- Bach created monuments of such beauty, mastery and perfection that they are considered the standard by which later compositions are judged, and usually found wanting. Schumann wrote that "The Well-Tempered Clavier" should be the daily bread of every musician.

Yet of all instrumentalists, pianists tend to have the least experience and living contact with Bach. All violinists study the solo sonatas and partitas, all cellists learn the solo suites, and they all continue to play them after leaving school. Not so pianists: having played the inventions as children, and some of the preludes and fugues as students at conservatories -- where it is compulsory to do so -- they put the score back on the shelf, where it will stay unopened for the rest of their lives.

This is a pity. A musician's life without Bach is like an actor's life without Shakespeare. Why do so many pianists deprive themselves of the very best? True, we hear the odd Bach piece here and there -- usually at the beginning of a recital -- and a few pianists play Bach regularly and passionately, but these are exceptions to the rule.

How to explain this strange phenomenon? There may be three reasons for pianists' abstinence: lack of love, lack of understanding and lack of courage. The first is highly unlikely, the second remotely possible and the third most probable. Do string players understand Bach better? They certainly do not. They are, after all, less used to polyphonic textures. If pianists do not lack intelligence and understanding, and if they like the music, then what on earth are they afraid of?

Part of the answer, as the music historian Richard Taruskin has brilliantly pointed out, lies in the misapplication of the word "authenticity." Some musicians consider it a sin to perform Bach on the modern piano. They claim to have reconstructed the conditions and circumstances of the composer's time, and since the piano in its present form did not exist then, it is to be banned; Bach is to be played only on the clavichord and the harpsichord. Similarly, Haydn, Mozart, Beethoven and Schubert are supposed to be more enjoyable on the fortepianos of their times. And what are we allowed to play on a Steinway made in 1990? Maybe Elliott Carter.

But of Bach's vast number of keyboard works, only three -- the "Italian Concerto," the "French Overture" and the "Goldberg" Variations -- are specifically written for a harpsichord with two manuals. Many of the others were intended for the clavichord, a sensitive and lively instrument of such delicacy that its tone cannot be heard in a space larger than a drawing room. In his own preface to the inventions, Bach writes of the "cantabile art," the singing way of playing; hence his preference for the clavichord over the more brilliantly percussive harpsichord.

Nobody knows the "right" instrument for "The Well-Tempered Clavier." Some pieces suggest the clavichord, others the harpsichord, organ or pedal harpsichord. None of these can do justice to all of the preludes and fugues. The modern piano can. In two final masterpieces, "The Art of Fugue" and "A Musical Offering" (the three- and six part ricercars) Bach gives no guidance on the choice of instrument. We can only assume that these were meant for the keyboard, so eminently playable are they by two hands.

"Bach's music is separated from the general level of his age by an astronomical distance," Theodor W. Adorno wrote. To convey the music's universal message, we must not get stuck arguing about instruments. The main question has to be, how do we play it? What's more, if we want to hear this music in live performances -- not just in small rooms or on recordings -- then acceptance of the piano is a must.

But wait, says a protesting voice, how can you accuse pianists of negligence? Haven't they played their share of Bach-Liszt, Bach-Tausig, Bach-Busoni? Yes, they have, and so much the worse. Transcriptions represent Bach in the spirit of the second half of the 19th century. As in architecture, where many beautiful Romanesque churches were drastically altered to suit Gothic and, worse, Baroque style, our transcribers considered it necessary to add to the musical text. The external walls of the churches were left in place, but inside, myriad ornaments of glittering gold and silver were added in praise of the Lord. Similarly here, massive chords, thundering octaves and decorative passages were added, distorting the purity of Bachian counterpoint.

Unfortunately, it is no longer possible to admire the vandalized churches in their original splendor. With Bach we can still go back to the original text and throw out the transcriptions.

In the famous Chaconne from the D minor Partita for Solo Violin, one of the glories of music, Bach creates a magnificent structure like a cathedral on a mere four strings. In Ferruccio Busoni's version for piano, sprinkled with octaves and other pianistic devices, the experience is ruined. We no longer participate in the violinist's struggle to achieve the impossible. On the violin, four-part polyphony is extraordinary; on the piano, it sounds normal. Yet even today, this dubious re-creation is in the repertory of many famous and less famous pianists who do not play a note of real Bach; nor, for that matter, do they bother to learn real Busoni, like the wonderful "Fantasia Contrappuntistica."

Nineteenth-century transcriptions were relevant in their time, when Bach was not appreciated or widely performed. Today they are completely anachronistic and contribute nothing to our understanding of Bach.

Bach, incidentally, was himself a great master of transcriptions. He arranged 16 concertos of various masters -- Vivaldi, Marcello, Telemann and others -- through which he studied and mastered the Italian concerto forms. But he arranged only his own works and those of his contemporaries, not works by, say, Schütz, Palestrina or Ockeghem.

Many of the same strictures apply to the choice of editions. Carl Czerny, Busoni, Eugène d'Albert, Hans von Bülow and other prominent musicians contributed heavy-handed editions that are as bad as transcriptions. Hans Bischoff and Donald Francis Tovey, on the other hand, produced excellent publications, and the various "urtext" editions are worth investigating, though they are not at all identical. The best critical editions print all the different sources and give only the naked truth, without interference from editors.

For a more complete understanding of Bach's mind, we must look at his autograph manuscripts. Not even the best printed version can reproduce the beauty, elegance, force and energy of his handwriting. Those wonderful wavy lines are so suggestive that they show how the music moves; one cannot tell the ocean to stop making waves. Those who worry about deciphering the script should try to read it as if it were a handwritten letter from a beloved family member.

Bach performance on the piano, however "inauthentic," can in fact be historically aware and well informed. The best textbooks and treatises of the time -- by C. P. E. Bach, Johann Joachim Quantz, Johann Philipp Kirnberger and others -- are all available in reprints, even for pianists. These sources will not teach us the ultimate secrets of music-making, but they are a treasury of information on style, esthetics, ornamentation, free improvisation and figured bass. In the end, C. P. E. Bach said, it all boils down to "buon gusto": good taste. In those days, too, it seems, there were plenty of people with "cattivo gusto."

The manuscripts give little information on certain aspects of interpretation: tempo, dynamics, phrasing, articulation, ornamentation. There was obviously no need to put everything in writing, for the musical language of the time was understood by those who possessed good taste. Performers were expected to fill in the gaps, following their musical knowledge and instincts. It is quite certain that Bach himself never played a piece twice the same way: thus the numerous versions of the Chromatic Fantasy, the French Suites and other works.

Today we are far removed from that glorious era, and we cannot -- should not -- even try to reconstruct its habits and conditions. We are mere mortals, but we must trust our instincts. The pianist should be not a slave but rather a medium and recreator, almost a second composer. Bach's text is sacred, but he gives us liberty to make certain choices and decisions. The problem with the editions of Czerny and company is that they deny us this liberty. Each represents a personal interpretation of the editor, which might be acceptable as a one-shot performance, but in print it forces other players to become thoughtless robots instead of using their own imaginations.

Bach's tempo indications are rare. The first book of "The Well-Tempered Clavier" contains only five, the second book none. The inventions and many other pieces are also unmarked. In any case, how slow is "adagio" or "andante"? How fast is "allegro" or "presto"? Bach is the most generous of all the great composers, because his works can be played convincingly in many different tempos. In this he is the opposite of Mozart. A good tempo is suggested by the harmonic movement of the piece, and it allows the player to articulate even the smallest note values without haste.

The purity of counterpoint requires the utmost clarity of execution. And here, pianists must be aware of a deadly enemy: the sustaining pedal. This magnificent device is essential in 19th- and 20th-century piano music, but in Bach it must be used sparingly and with caution. In fact, his whole repertory can be played enjoyably without touching the pedal. (A similar attempt with any work by Chopin or Schumann will produce ridiculous results.)

Modern string players use vibrato indiscriminately, and pianists cannot take their feet off the "gas pedal." It is one of the absurdities of music education today that "senza vibrato" and "senza pedale" are almost unthinkable notions. None of Bach's keyboard instruments were provided with this novelty, and it is clear that he intended these works for the hands alone. Of course, it would be foolish to forbid its use altogether. Pianists are welcome to use the pedal for coloring effects or to achieve resonant sonorities, but not in a manner that blurs polyphonic textures and not to conceal an inability to achieve perfect legato with the fingers alone.

Players must make their own choices of articulation and phrasing. The old-fashioned manner of performing Bach with constant legato -- still favored in conservatories -- is slowly disappearing, and period instruments have made us aware of the beauty and necessity of varied articulation. In an ideal world, the two can be combined, and we will hear not only perfectly pronounced sounds, syllables and words but also sentences and paragraphs.

Ornamentation is an essential feature of this style. Some of the decorations are written out; others are suggested by abbreviations and signs. In his "Clavierbüchlein for Wilhelm Friedemann Bach," the composer included a table of ornaments, with their correct execution. The treatises of C. P. E. Bach and others all devote long chapters to the art of embellishment, and a familiarity with those sources will give modern players the confidence to apply ornaments freely when they are not printed in the score.

In his harpsichord works, like the "Italian Concerto," Bach uses the words "piano" and "forte" to indicate the change of the two manuals. Otherwise he never advises us on dynamics. None of which is to say that the music is black and white, without colors. The modern piano is infinitely more colorful than its predecessors, but it would be absurd to use its full volume and resources when playing Bach. Between the delicacy of the French Suites and the hugely dramatic Sixth Partita, there are millions of colors to be discovered.

Pablo Casals, one of the greatest Bachians, said that accents were the salt and pepper of music. By this he meant not a mechanical emphasis on the first beat of each bar but a vital pulsation and the courage to underline the irregularity of the musical prosody.

We waste too much time today in disputes about which instrument to use, or about whether trills should start on the main note or the upper auxiliary. Let it simply be recognized that Bach is a vitally important part of our musical heritage.

As an introduction to his world, young children can almost begin their first piano lessons with the "Little Preludes" and the "Notebook for Anna Magdalena Bach." Continuing through the inventions, the road leads to "The Well-Tempered Clavier" and eventually to the "Goldberg" Variations and "The Art of Fugue."

Bach was a deeply religious man. You don't have to share his belief, but the unique spirituality of his music unites players and listeners in a sense of community. That power has in no way diminished in the 250 years since Bach's death, and it is sure to maintain its full force as long as music holds meaning for humanity.
Метки: ,
* * *
Ну вот. Неужели! вырываюсь из семейного гнездышка и лечу на Остров. Предел мечтаний моих отрочества и юности скоро станет (пусть на какое-то время) моим домом. Вообще-то, должна была там оказаться уже неделю назад, но здоровье внесло свои коррективы. В результате потеряла 10 тыс. рублей (я не понимаю, если я не полетела туда, почему обратно билет тоже надо аннулировать?...).
По-видимому, моя жизнь в ближайшее время (год, два?) будет протекать в перелетах между родной Златоглавой, Вольным Ганзейским Городом и моим обожаемым Островом. Если откуда-нибудь меня не выгонят... Следите за статусами в Facebook, to receive actual information about my current location. Я не особенно активный ЖЖ-юзер, но если будет что сказать, то уж не промолчу! Всем удачи и не забывайте!
Счастливо!!!!!!!!!
Местонахождение:
Пока дома
* * *
Неужели! наконец! я! в первый раз! лечу! в Париж!!!!

дожила до своих 24 лет, а в Париже и вообще во Франции не была. Не порядок, думала я. и вот - лечу!

по этому поводу радуюсь.

вообще-то, мне всегда не особенно как-то хотелось в Париж. во-первых, больше меня тянуло в Лондон. Но там я три раза уже была. Во-вторых, даже не разу не побывавши во Франции, у меня уже успели появиться неприятные воспоминания, с ней связанные. Ну и что, подумала я. Мало ли какие люди где живут и что делают, страна-то в чем виновата?

А страна и правда прекрасная. Культура, история, язык...но для меня как музыканта Франция - это прежде всего , конечно, ДВОЕ: Клод и Морис. Простите за фамильярность, но очень люблю их!

Хотя в последние годы к списку моих любимых французов добавилось еще одно имя - Оливье. Не салат:) Помню, как-то на уроке по музлу Константин Владимирович, читая лекцию, рассказывал, что стоит только прийти в церковь Святой Троицы, увидеть, как сквозь витражи пробиваются солнечные лучи и рассыпаются в мириады радужных цветов, как понимаешь, каким образом и почему звуковые образы приняли именно такую форму изысканных гармоний и музыкального языка в творческом сознании этого гениального человека.

Хочу это попытаться понять и я.

А вы любите Париж? Или, точнее, aimez-vous Paris?
:-)))
Местонахождение:
Шереметьево
* * *
Друзья!


"Не знаю как начать" (С). Действительно, что тут скажешь? Когда-нибудь это должно было случится. С каждым это, конечно, происходит по-разному. Кто-то радуется, кто-то нет, кому-то вообще по барабану. Я наверно очень впечатлительный человек. Но что же поделаешь.

А дело вот в чем.

Я сегодня сдала музло. Вернее, так: СДАЛА музло. То есть совсем сдала. Навсегда. Мой последний экзамен по музлу в жизни. Сегодня. То есть больше не надо будет учить билетов, судорожно искать конспекты лекций у однокурсников, не будет больше этих подготовок, когда за пару дней ты слушаешь с десяток симфоний и пятерочку опер (а так у меня обычно происходило); не будет бессоных ночей перед экзаменом, когда в отчаянном порыве ты пытаешься впихнуть в свою уже готовую треснуть от информации голову еще немного музыкальных тем; не будет мучительных поисков по партитурам и клавирам с вопросами типа: "Господи, где же тут 3я побочная тема?" или "Что из них второй лейтмотив Вотана?". Теперь я всегда смогу слушать музыку, которую мне хочется, а не которую надо по программе, и никто - никто - не проверит, как я ее знаю, и не сыграет угадайки. Музла больше не будет.

После экзамена я пошла на физру получить зачет, и по дороге осмысливала потихоньку доходившую до меня истину: музло закончилось. Я чувствовала, что какой-то большой период моей жизни остался позади. Часто, наверно, получается так: когда что-то у тебя есть, и не обращаешь на это внимание, но как только это заканчивается, сразу же начинаешь тосковать. Я думала о музле. Думала о том, что ни один, ни один музыкант у нас в стране (да и, наверно, во всем мире) не сумел избежать этого. Программы училищ, вузов, факультетов и отделений могут отличаться, но все изучают музло. Теоретические предметы - анализ, полифония, внушающие трепет и ужас абитуриентам гармония и сольфеджио - все они приходят и уходят, идут год, два, больше даже - но ничто не присутствует в образовании дольше, чем музло. Оно начинается еще в музыкальной школе; продолжается в колледже или училище; потом, меняя имя с "музыкальной литературы" на "историю музыки", но не меняя сущности, продолжает свое дело и в вузе. И вот на 4м курсе консерватории музло заканчивается.

Музло вошло в мою жизнь, когда я 11-летней девочкой поступила в Музыкальную школу Академического тогда еще училища при Московской государственной консерватории им. Чайковского в 5й класс. Вообще-то, музло в музыкальной школе начинается в 4м классе, но тогда я училась еще в районной школе, и на уроках музла мы почему-то пели "Щелкунчика" со словами. Так что музла как такового не было. Поэтому первый урок музла я получила уже в Мерзляковке в 5м классе. Случилось это знаменательное событие 8 сентября 1998 года. Мой первый урок назывался: "Музыка XVI века". Не удивляйтесь, но я, как порядочный фетишист, сохранила свою тетрадку того года.
Мне очень нравилось музло. Я вообще очень любила ходить в музыкальную школу. После моего районного "болотца" (которое я, несмотря ни на что, нежно люблю), Мерзляковка казалась мне чем-то таким большим и крутым. К тому же под одной крышей с нами, школьниками, были студенты училища. Я ходила и думала, что, вот, как бы мне здорово было бы тоже учиться в училище, как это, наверно, интересно, какая насыщенная, полная событиями жизнь там... А потом - после училища - подумать страшно: консерватория.........неужели и я буду там учиться?
О время! как давно это было!

Итак, музло тогда у меня вела замечательный педагог Галина Анатольевна Жуковская. Всего я проучилась у нее 3 года: два раза в 5м классе (меня оставили на второй год, потому что в общеобразовательной школе я была младше на класс), и в 6м. В 7м классе нашу группу взял Александр Иванович Лагутин - светлая ему память. Да-да, тот самый Лагутин, автор учебника для 4го класса (который я так и не прошла:-). Потом я еще осталась в 8м классе, потому что решила закончить 11 классов в общеобразовательной школе. В этот дополнительный год музло вел тоже Александр Иванович. Таким образом, в музыкалке я изучала музло 5 лет.

Потом я поступила в училище. Конечно, там тоже было музло. Собственно, я только где-то в конце музыкальной школы узнала, что оно так называется. До этого я звала его музлитрой, или просто музлит. Но потом одна моя подруга, которая уже училась в училище, пока я еще была в музыкалке, сказала мне, что называется оно так, как на самом деле называется, то есть музло. У нас в училище еще был такой предмет - мировая литература, так вот его звали мурло. Кто-то доходил уже до того, что психологию звал психО. Интересно, почему МерзлякО никто не говорил?
На первом курсе музло у нас вела Елена Эдуардовна Верещагина. Да-да, та самая, что подготовила буклет к "Воццеку" в Большом театре. Елена Эдуардовна очень хороший специалист и интересный музыкант. Но как-то отношения у нашего курса с ней не сложились. В итоге в конце первого семестра мы взяли и накатали на нее бумажку, и дали нам другого педагога - Константина Владимировича Корзуна. Кстати, я к нему не сразу перешла. Я ходила на теорию музыки и сольфеджио к теоретикам, и по расписанию не получалось ходить к Корзуну. Осталось нас в группе Верещагиной человек 7-8, а у Корзуна - больше 20. То есть по музлу были практически индивидуальные занятия. И было, это, в целом, тяжело. В конце концов я тоже не выдержала и на втором курсе перешла к Корзуну. Верещагина ужасно на всех нас, и на меня в том числе, обиделась. Но правда, я уже не могла выносить что-то типа: "восходящая кварта этой части - обращение нисходящей квинты из предыдущей", или "мотив финала происходит из мотива побочной партии 1й части, а он, в сою очередь, производный от главной", и так до бесконечности... я дома жаловалась родителям: "Мне все равно, из какого мотива происходит мотив финала! Я хочу знать музыку!". Конечно, сейчас мне это уже совсем не все равно, я понимаю, как это важно, видеть общность мотивов, и понимать, что каждая часть в цикле и каждая тема взялись не случайно:-)
С тех пор Елена Эдуардовна ни с кем из нас не здоровается. Тем не менее, мне жаль, что мы и я так ее тогда обидели.

Ну а потом я перешла к Корзуну. И мы его все любили. Целый год я училась у него верой и правдой :-) а потом, вдруг, на третьем курсе, я подумала, что хорошего понемножку, хватит учиться в училище и пора поступать в консерваторию, и решила экстерном заканчивать за один год два. Я бросила свой курс и стала ходить на уроки с 4м. И на музло ходить было некогда. И вот тогда началась веселая жизнь. Я сдавала Корзуну все в индивидуальном порядке. Для первого экзамена он принес мне список вопросов и музыки. В самом начале было написано: "Глинка. "Жизнь за царя", "Руслан и Людмила" - ЦЕЛИКОМ". И дальше еще внушительный список. Я как это увидела, решила, что не то что экстерном, а вообще училище не закончу, ибо это все не выучу никогда:-) но, как видите, удалось как-то справиться. Глинка мне очень даже понравился. В итоге я сдала 4 экзамена и еще несколько зачетов по музыке за год. Последний, правда, был совсем легким. Константин Владимирович спросил меня: "Сколько фортепианных концертов у Прокофьва?", "Сколько симфоний у Шостаковича?", и: "О чем 6я симфония Мясковского?" - поиграл немного и отпустил с миром - время уже было, когда госэкзамены вовсю шли.

А потом - потом наступила консерватория. Как вы знаете, там изучают не музыкальную литературу, а историю музыки, о чем наш педагог - Константин Владимирович (тезка Корзуна!) Зенкин сообщил нам уже на первой лекции. Помню свой первый экзамен. Я готовилась как ненормальная, но все равно казалось, что ничего не знаю. Пришла, вытащила билет: музыка Возрождения и Месса си минор. Я так все выучила, что могла бы без подготовки отвечать. Но зачем-то села и начала готовиться. Ответила хорошо, и это была моя первая пятерка в консерватории.
Зенкин преподавал просто здорово. Помню, что практичеки на каждом уроке узнавала для себя что-то новое. Пожалуй, самое большое открытие - это Квартеты Бетховена на первом курсе. Я тогда на экзамене за второй семестр вытянула билет как раз с вопросом о них. Выхожу отвечать и первое что говорю: "Я послушала 15й и 16й квартеты, ну они же просто гениальные!"

Зенкин преподавал у нас 2 года. На третьем курсе историю русской музыки вели у нас Елена Геннадьевна Сорокина и ее ассистенты. Лекции Елены Геннадьевны были просто гениальные. Как она рассказывала о Скрябине - не передать!

Ну и в этом году наш курс взяла Ирина Владимировна Степанова. Кажется, я первый раз сталкиваюсь с таким случаем, чтобы педагог нравился всем, всем студентам. Но правда она потрясающая. Нельзя забыть ее рассказы о 1й симфонии Шостаковича, об "Огненном ангеле"... единственное о чем могу пожалеть сейчас - так это том, что во втором семестре из-за своих поездок и концертов я из 16 лекций 10 пропустила. Но однокурсники помогли с конспектами))

28го мая в 23 классе, по прошествии почти 12 лет с начала изучения музла, состоялся мой последний урок.

Что же сделано за эти 12 лет?
Могу сказать, что послушано и по мере сил изучено огромное количество самой разнообразной музыки - от Средних веков до Штокхаузена и Денисова. Прочитано несколько учебников. Открыто для себя множество прекраснейших произведений. Но есть и долги. Два раза в жизни сдавала 6ю Мясковского, и два раза выучивала по учебнику, а целиком ни разу так и не послушала. Квартеты Бетховена на том экзамене пообещала Зенкину послушать все, и еще не послушала. Так что работа есть.
И что интересно - за все 12 лет не было пройдено не то что неинтересного, а какого-нибудь даже просто хорошего сочинения; все произведения были высоко талантливые, много из них гениальные, а некоторые - ну так просто сверхгениальные! И львиную долю из них я узнала благодаря музлу.

Так что я хочу сказать музлу спасибо. И почему его только зовут муЗЛО? лично мне оно никакого зла не принесло. Только добро. Я даже тут недавно предложила переименовать муЗЛО в муДОБРО. Сказала - и как-то некрасиво получилось...))))))))) так что пусть остается муЗЛО, что с ним поделаешь.

Прощай, мое любимое муЗЛО! Я тебя никогда не забуду, и обещаю любить и продолжать изучать музыку теперь сама, хоть мне и не надо теперь тебя сдавать!
* * *
* * *

Previous